19.02.2023
#заметкинаполях руководителя проекта Ольги Шелест
Я ехала и думала: какое счастье, что через месяц здесь никого уже не будет… Всех расселят.
Но противная мысль на уровне боли в спине и тоски в душе мне шептала: они тут 30 лет жили, именно вот так и жили, вот в таких условиях…Всю жизнь…
Есть у нас в области памятник архитектуры федерального значения.
Раковский Свято-Троицкий монастырь — недействующий женский монастырь Русской православной церкви, расположенный в посёлке Красный Городок Красноярского района Самарской области России.
Был создан как женская община в начале 1850-х, став одним из центров беседничества — старческого учения в православии, но после обвинения беседников в сектантстве они были вынуждены оставить общину. С середины 1850-х в обители хранилась икона «Взыскание погибших», почитающаяся как чудотворная и считающаяся одной из важнейших святынь Самарской епархии. В 1886 году община была преобразована в монастырь, который просуществовал до середины 1920-х, после чего был упразднён. Часть монастырских построек сохранилась.
В 1934 году территория перешла к колонии для беспризорников. В 1936 году в здании монастыря открылся Большераковский дом престарелых и инвалидов общего типа. С 1943 года сюда поступали раненые и инвалиды Великой Отечественной войны, а после её окончания вновь стали содержаться престарелые и инвалиды. В 1979 году учреждение сменило свой тип, став психоневрологическим интернатом для инвалидов.
Вот здесь я побывала.
Я благоговею перед старыми зданиями. И по этому зданию со скрипящими полами, арками, деревянными лестницами, округлыми окнами, проходными комнатами ходила с чувством огромной истории…
Благо, директор водил нас уже по пустым комнатам — почти все постояльцы этого ПНИ уже переехали, кто в Потаповку, кто в Исаклы. Осталось совсем немного бабушек, ждущих своего переезда.
Раньше это был ПНИ для женщин и мужчин. 380 человек жили здесь — в этом храме. А для них — аду. По 20 человек в комнате. А когда ты выходил из комнаты — по обе стороны тянулся длинный темный коридор с обшарпанными стенами, покрашенными в серо-синюю краску, и с обеих стороны коридора были такие же комнаты, где жили такие же как ты — по 20 человек на 40 квадратных метрах.
Бытовых условий — почти никаких. Директор нам показал даже туалет с «дырой в полу» — вот как в деревнях туалеты на улице. И ванную — с двумя старыми ванными, затертыми до основания. И из крана там капала вода, как в фильме ужасов.
А еще мы видели прогнившие полы, обвалившиеся потолки, сгнившие трубы…
Кое-где частично сделан ремонт: натянуты потолки Армстронг, проведено освещение, положен линолеум… Но для этого здания — это так, выброшенные деньги, потому что ничего капительного сделать нельзя — памятник архитектуры. При этом пожарные наложили штраф в 80 тысяч рублей за отсутствие запасного выхода. И бесполезно говорить, что это — не во власти директора, министра или даже губернатора — это памятник, трогать его нельзя.
Мы ходим дальше по пустым комнатам, параллельно слушая повествование директора о бредовых ситуациях с пожарными, СЭС, заложниками которых оказался он — вот уже полтора года, так как пришел сюда именно в это время на работу. И заложниками которых многие десятилетия были те, кому оказалось негде жить.
Мы заходим в очередную комнату, там тоже пустые кровати с продавленной панцирной сеткой. С матрасами, тонкими и обшитыми клеенкой, свернутыми пополам. В комнате остро чувствуется запах боли, одиночества, отчаяния. Скрипят полы, с потолка сыпется что-то на голову. Стены грязные, засаленные, много где трещины и потертости, а еще ощущение — что их карябали ногтями…
Становится страшно. Как будто ты никогда больше отсюда не выйдешь. Как будто попал в фильм ужасов. Кожей чувствую все, что было здесь. Вот в том углу одиноко лежала Маша — на полу. Ей так было всегда спокойнее чем на кровати. Потому что сетка панцирная полопалась и тонкий матрас не спала от впивающихся в тело металлических прутьев.
А там, возле окна — лежала Наташа. Так -то она молодая, не больше 50, то высохшая какая-то вся и казалось — уменьшающаяся каждый в год в размерах. Она лежала на боку, поперек кровати, поджав под себя ноги и что-то жевала. А…. кусок черного хлеба. Она его с ужина вчерашнего спрятала под кровать и теперь украдкой ест.
На нее строго поглядывает соседка Клава. Клава очень полная, потому сама встать с кровати не может. И повернуться — тоже. Но голос у нее громкий, поэтому, когда она устает лежать на одном боку, она зовет Гальку и другую Машку — еще одних своих соседей, чтобы те ее перевернули на спину, поправили ноги, распрямили одеяло под ней.
В углу возле двери лежит Дарья Петровна. Со сломано ногой. Она каждого в комнате спрашивает — когда же гипс снимут? Ходить очень хочется? И особенно ждет санитарку или директора — ну того, кто начальник, попросить — гипс снять: чешется нога там под ним сильно и ходить хочется.
А рядом с ней Нина Георгиевна. Она молчит. Почти всегда. Но когда Дарья Петровна к ней обращается с вопросом, сразу начинает жаловаться на начальника больницы, который ее невменяемой признали в который раз за день, за многие дни и годы рассказывает, как сноха сдала ее в психушку, чтобы квартиру отжать. А сын =то и не знал ничего об этом. И вот она просит сына -то найти и сказать ему, что туточки она — мать его. Что квартиру -то сын пусть себе заберет. И начинает плакать.
А на нее тут же крысится Клава: «Заткнись, дура» и кидает первым попавшимся предметом — полотенцем. И вздрагивает Маша на полу и еще больше вжимает голову в плечи. И еще больше поджимает ноги Наташа и быстрее начинает кусать кусочек хлеба и активнее двигать челюстями. Без зубов.
Такое ощущение, что я лежу вон на той кровати, она пустая пока. Наверное, я вышла в коридор, потому что могу ходить сама. И сейчас зашла и мне некуда идти, кроме этой кровати.
А в коридоре кричит Ирка, еще одна наша соседка: Ну Мариииииин! Ну где ты? Курить хочу! Дай сигарету!
А Марина молчит — ее нет, она в другом конце коридора. и Ирка вот так надрывается уже полчаса, пока санитарка не пришла и не дала ей сигарету, не надела сама нелепый халат из ваты и не пошла с ней на улицу, приговаривая: задолбала ты курить, каждый час ходить с тобой. Еще палаты не мыты 10.
Я подумала, может вернуться в коридор — так в комнате все опостылело, развернулась, и снова уперлась с грязную синюю стену, облупившуюся, съеденную грибком. Мимо пронесся таракан. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Нюшей. Нюша сидела в коляске уже несколько часов, все время в одном положении, с отстраненным взглядом. На голове ее по-старушечьи был повязан платок, хотя Нюше всего 45. Она раньше учителем истории работала где-то в Самаре. Во-всяком случае, говорила. Ну когда еще разговаривала.
У Нюши уже нет почти совсем зубов ( тут зубы не лечат, тут их сразу вырывают), а еще от варикоза у нее распухли ноги и она уже вот год может только сидеть в коляске. Но ноги всегда на весу — опереться не на что, а ростом то она маленькая. И так интересно: вроде маленькая, а ноги как бочонки и всегда холодные. и пахнет от них жутко. И по коридору жуткий запах от ее ног.
И она с утра до вечера вот так сидит каждый день, потому что Клава гонит ее из палаты, «чтобы не воняла» своими ногами…
Нюша сидит в коридоре, а я сижу напротив нее. И мы просто смотрим друг на друга.
Однажды, она мне сказала: знаешь, сколько здесь похоронено людей? Младенцев? Отроков? Монашек? Солдат? Проклятое это место. Ад на земле. И мы в нем. За грехи наши тут Бог нас держит. Задушила я своего сына новорожденного, но он же синий родился, да без ног и рук. Обрубок по-сути. Вот и задушила, чтоб не мучился. А Бог-то вишь чего — наказал…
Я сказала ей, чтобы не говорила ерунды. Что нас не за что наказывать. Тем более слышала я давно еще, когда только вот Нюшу привезли, лет 15 назад, что не убила она сына своего, а сожитель ее убил ребенка, а она с ума сошла на этой почве…
Я возвращалась домой и думала: какое счастье, что этого ада на земле для больных людей больше нет!
И молила Бога: Господи, пусть я не увижу другого ада, где еще продолжают жить брошенные старики и больные психическими заболеваниями люди.